Пушкин на дуэли

Petrakov

Во времена Пушкина общество су­ществовало в условиях системы так называемого иерархического эро­тизма. Всё, включая жизнь в высшем свете, было подчинено негласным правилам из­вечной межличностной игры — отношени­ям между мужчиной и женщиной.

А глав­ным мужчиной тогда был император Ни­колай I. Таково мнение академика РАН Николая Петракова*, известного экономис­та и многолетнего

исследователя судьбы и творчества Пушкина. В беседе с коррес­пондентом «Эхо» Николай Яковлевич по­делился своим видением некоторых обстоятельств жизни поэта.

— В своей книге «Последняя игра Александра Пушкина» вы делаете вы­вод о том, что поэт, вызывая на дуэль Дантеса, иносказательно приглашал к барьеру императора Николая I.

Дантес был лишь пешкой, прикрытием рома­на царя и Натальи Николаевны. То есть вопреки утверждениям пушкинистов о том, что Натали была верной супругой и человеком чистой души, вы настаи­ваете: измена с её стороны всё-таки имела место.

— В те времена не было телевиде­ния и мыльных опер. Поэтому люди создавали сериалы в своей жизни. Изучая ту эпоху, я ввёл понятие иерархического эротизма. Придворные  дамы считали нормальным возможность делить постель с императором — с тем, кому отказать, во-первых, нельзя, а во-вторых, чьё внимание  льстит.

В высшем свете всё происходило так же, как в деревне, где барин мог спать со всеми крепостными жен­щинами, только антураж был иной. И, надо сказать, мужьям таких жён-наложниц завидовали.

Как, к примеру, Нарышкину, который очень гордился тем, что его супру­га является любовницей импера­тора Александра I. Она даже ро­жала от него. А завидовали пото­му, что императоры не скупились на всяческие привилегии для супругов своих любовниц.

В начале ухаживаний за Пуш­киной Николай I облагодетельствовал поэта: назначил ему жалованье в пять тысяч рублей, что в семь раз превышало обычный оклад на той должности, которую он занимал, в министерстве инос­транных дел. Пушкину поручили ведение архива, а эта работа, ска­жем так, не была тяжёлой.

Пушкин написал об этом Погодину, попросив не распространяться на сей счёт. Он понимал, что происходит, и все эти «почести» радо­вать его, конечно, не могли. Пушкин не был Нарышкиным, и сложившаяся ситуа­ция его бесила.

А началось всё, если вспомнить, с про­гулки в Царском Селе, во время которой Николай Павлович встретил чету Пушки­ных. Вскоре графиня Нессельроде, супруга министра иностранных дел, пригласила Наталью на узкое суаре в Аничков дворец, а по сути, предложила ей войти в круг особо почитаемых императором дам.

Всем было известно, что там собирались любов­ницы царя. Нессельроде, к слову, поступи­ла довольно нахально: приехала к Наталье тогда, когда Пушкина не было дома.

Поэт был разъярён этим фактом, между ним и супругами Нессельроде вспыхнула взаим­ная ненависть. 1 января 1834 года Пушкин делает запись о том, что царь произвёл его в камер-юнкеры. Дальше все пушкинисты ставят точку. А следующая его фраза между тем была весьма красноречива: «Наталью хотят видеть в Аничковом дворце».

Чтобы понять тогдашнее состояние На­тальи, которая, безусловно, была женщи­ной, не лишённой кокетства, нужно пони­мать, кем она являлась до замужества. А она была девочкой, которой, чтобы пойти на бал, приходилось одалживать туфли у своей подруги Долгоруковой.

То есть На­талья выросла в обнищавшей семье, и тут вдруг попала в систему иерархического эротизма! И вполне её восприняла. А по­чему бы и нет? Она же не была Татьяной Лариной.

Пушкин, конечно, хотел бы ви­деть её таковой. Но мне весьма любопыт­но, что ответила бы его Татьяна, уже гене­ральша, если бы вместо Онегина к ней подошёл император.

Что, неужели бы она сказала: «но я другому отдана и буду век ему верна»? Вот уж не знаю. В общем, На­талье Николаевне, безусловно, было при­ятно внимание императора. Свечку, ко­нечно, я не держал, как говорится, но не сомневаюсь в том, что связь у них была.

Когда Пушкин понял, что роман Натальи с царём становится очевидным, он потре­бовал отъезда в Михайловское. Разумеет­ся, супруга должна была бы последовать за ним.

Но Пушкин получил жёсткий выго­вор от Бенкендорфа, который однозначно заявил поэту, что тот должен остаться в Петербурге. Странно ведь: поэт фактичес­ки готов «самосослаться», но нет, этот ва­риант не проходит! В итоге Пушкин согла­сился остаться. Зато Наталья сказала вот что: а я бы и не поехала.

Понимаете? В октябре 1834 года она привезла в Петер­бург двух своих сестёр. А уже 19 декабря сестра Натальи Екатерина Гончарова стала фрейлиной. Неужто это банальное стече­ние обстоятельств? Не верю.

Продолжение следует.
 



Понравилась статья? Поделиться с друзьями: